В двадцатом веке много странного. Была, например, «странная война». Почему не может существовать странный социализм?

В настоящее время в организациях социалистической партии Австрии широко обсуждается предварительный проект новой программы этой партии.

Текст этого проекта в конце прошлого года был обнародован венской «Арбейтер цейтунг». Проект составлен комиссией во главе с Бенедиктом Каутским. Он открывается главой «Социализм вчера и сегодня», в которой изложены основания для коренной перестройки идеологии и программы СПА.

Значение этого документа выходит далеко за пределы Австрии. Если английские лейбористы несколько опередили австрийцев, и платформа, принятая ими на съезде в Блэкпуле (1956 год) под названием «Личная свобода», предваряет главный тезис комиссии Каутского, то, с другой стороны, свойство немецкого языка придавать каждой идее более широкий теоретический смысл и, особенно, венский темперамент составителей новой программы СПА выдвигает ее на первое место среди других образцов странного социализма.

Величайшее интеллектуальное притяжение марксизма состоит в его (на сегодняшний день уникальной) способности достигать рационального, всеобъемлющего и гармоничного соединения всех наук об обществе. Он разрывает с абсурдной гипотезой о том, что анатомическая структура человека почти не имеет отношения к человеку как «общественному животному» (zoon politicon), и о том, что люди, как производители материальных благ, есть нечто совершенно иное, чем люди как художники, поэты, мыслители или основатели религий. А ведь именно это представление по умолчанию остаётся фундаментальным для всех академических наук, связанных с человеческими проблемами.

В представленому нам вигляді планетарна фінансова криза схожа на один із поганих фільмів, зістряпаних фабрикою з виробництва розфасованих блокбастерів, яку ми сьогодні звемо «кінематограф». Все на місці: видовище наростаючої катастрофи, відчуття підвішеності на нитках, як маріонетка, екзотичність ідентичного – джакартська біржа розташована в одній рубриці з Нью-Йорком, діагональ від Москви до Сан-Пауло, скрізь один і той же вогонь пожирає однакові банки. Не кажучи вже про страхітливий сюжет: неможливо уникнути «чорної п’ятниці», все руйнується, все зруйнується…

Марксизм Второго Интернационала, пролетарско- и евроцентристский, разделял с господствующей идеологией того периода линейный взгляд на историю – взгляд, согласно которому все общества должны сначала пройти стадию капиталистического развития (стадию, семена которой были выращены колониализмом, который благодаря этому факту был «исторически позитивным») до того как будут способны подняться до социализма. Идея, что «развитие» нескольких (доминирующих центров) и «недоразвитость» остальных (угнетенная периферия) были неразделимыми, как две стороны одной монеты, имманентными следствиями всемирной экспансии капитализма, была полностью чужда этому марксизму.

Но поляризация внутренне присуща капиталистической глобализации – этот важнейший факт по своему всемирному социальному и политическому значению становится проблемой для любого нашего взгляда на то, как преодолеть капитализм. Эта поляризация – источник возможности для значительных частей рабочего класса и всех средних классов доминирующих стран (развитие которых само по себе находится в привилегированном положении центров мировой системы) перейти к социал-колониализму.

Через 200 лет после призыва к всемирному всечеловеческому братству, брошенного Великой французской революцией, и через 80 лет после основания Коммунистического интернационала, что остается от великой мечты об интернациональной солидарности угнетенных? Неужели национализм всегда был главной движущей силой мировой политики? И как должны относиться к этому социалисты?

(Из воспоминаний Мих. Лифшица)

В 1930 г. в Институте Маркса и Энгельса мне была поручена организация нового научного кабинета — кабинета философии истории. Для него была отведена большая сводчатая комната в нижнем этаже старого барского дома, где располагался институт. Я занимался своими делами, окруженный книгами, когда в один прекрасный день дверь кабинета отворилась и вошел директор института Рязанов в сопровождении человека небольшого роста, явного иностранца, судя по непривычным нашему глазу бриджам и гетрам. Рязанов своим густым басом представил нас друг другу: «Это товарищ Лукач, он будет работать с вами в кабинете философии истории».

 Когда мы отвергли буржуазную демократию в качестве альтернативы социалистической, то сделали это прежде всего и непосредствен­но по практически-политическим соображениям, резюмируя современ­ный опыт, который отчетливо показывает, что попытка осуществления этой альтернативы неотвратимо должна повести к ликвидации социа­лизма (и, что в высшей степени вероятно,— самой демократии). И ес­ли мы попытаемся, дабы по необходимости дополнить это отрицание, дать мыслительное прояснение истинной альтернативы, то нам следует подойти к этому вопросу, используя аналогичные методологические средства: мы не можем безоговорочно, догматически-декларативно вы­ставлять социализм вообще (или господствующие сегодня  воззрения на его сущность) как другую сторону альтернативы, как противочлен; напротив, нам надо постараться с самого начала общественно-истори­чески постичь реальный сегодня способ бытия социализма, его теперешнюю самобытность, чтобы исходя из этого попытаться сформули­ровать проблемы демократизации.