В двадцатом веке много странного. Была, например, «странная война». Почему не может существовать странный социализм?

В настоящее время в организациях социалистической партии Австрии широко обсуждается предварительный проект новой программы этой партии.

Текст этого проекта в конце прошлого года был обнародован венской «Арбейтер цейтунг». Проект составлен комиссией во главе с Бенедиктом Каутским. Он открывается главой «Социализм вчера и сегодня», в которой изложены основания для коренной перестройки идеологии и программы СПА.

Значение этого документа выходит далеко за пределы Австрии. Если английские лейбористы несколько опередили австрийцев, и платформа, принятая ими на съезде в Блэкпуле (1956 год) под названием «Личная свобода», предваряет главный тезис комиссии Каутского, то, с другой стороны, свойство немецкого языка придавать каждой идее более широкий теоретический смысл и, особенно, венский темперамент составителей новой программы СПА выдвигает ее на первое место среди других образцов странного социализма.

Минувшие годы были насыщены политическим опытом, требующим анализа и обобщения. Подверглись большой исторической проверке многие положения теории и тактики социалистов: идея «кооперации с буржуазией», изложенная, например, в прежней программе австрийской социал-демократии (ноябрь 1926 года), политика враждебности к Советскому Союзу и коммунистическому движению, принятая вождями социалистических партий в промежутке между двумя войнами, и другие. Известно, какому унижению, а затем и разгрому подверглась социалистические организации, когда германская буржуазия руками Гитлера показала европейским народам, как выглядит классовый мир на деле. Многим социалистам пришлось своими боками расплачиваться за излишнее доверие к мудрости Карла Каутского, Фридриха Адлера, Отто Бауэра и других апостолов реформизма. Только благодаря победам Советской Армии в Австрии снова происходят съезды социалистов.

Учиться нужно всем. Однако проект, опубликованный в австрийской «Арбейтер цейтунг», показывает с печальной ясностью, что династия Каутских ничего не забыла и ничему не научилась. Если оставить в стороне модернизацию уголовного права, кредит для молодоженов, аборты, туризм, вечные ценности искусства и другие разнообразные предметы, затронутые в новой программе, то придется сказать, что из каждой фразы этого документа, имеющей сколько-нибудь принципиальное значение, из каждой буквы, написанной Бенедиктом Каутским и его друзьями, сочатся низкопоклонство перед капитализмом и ядовитая ненависть к Советскому Союзу. Дело доходит до прямого бряцания оружием и открытой ставки на реакционные мятежи «от Кронштадта до Будапешта» по ясному выражению составителей программы.

Этого мало. Их недоброжелательство распространяется на все «молодые государства» Азии, Африки и других континентов, независимо от общественного устройства. По подсчетам программной комиссии, «внекапиталистический мир» составляет в общем две трети человечества. Этот мир, говорится в проекте, «находится в состоянии сильного брожения в результате политических и экономических революций». Его «потрясают муки развития, сопровождающие борьбу за новые формы после ломки старых общественных форм», здесь совершаются «преобразования экономики и общества». Какое беспокойство!

Север, Запад, Юг в крушеньи,
Тронов трепет, царств паденье;
На Восток ты скройся дальний
Воздух пить  патриархальный!

Но — в отличие от Гете — Бенедикт Каутский и его друзья устремляются не на Восток, а на Запад. Единственным островом среди бушующего океана представляется им «атлантическое» сообщество — Северная Америка и Западная Европа. На этих счастливых берегах «противоречия между капитализмом и социализмом... претерпели столь большую эволюцию, что стало возможно их постепенное сглаживание в рамках демократических принципов без применения насилия». В силу чудесного внушения здесь исчезли всякие колонизаторские замашки. Здесь процветает «государство всеобщего благоденствия». Составители программы желают указать человечеству верный путь — «между капитализмом и диктатурой», но так как приходится выбирать, они ничуть не скрывают, что капиталистический мир им гораздо ближе «внекапиталистического». Поистине, господа Каутские ничего не забыли и ничему не научились!

Впрочем, есть нечто основательное, забытое ими. Речь идет о марксизме. Сравнивая нынешний проект с прежней программой австрийских социалистов, принятой на съезде в Линце, можно измерить всю глубину падения «властителей дум» этой партии за последние тридцать лет. Программа 1926 года была уступкой революционным настроениям австрийских рабочих. В ней излагаются общие тезисы научного социализма, правда, в несколько пожелтевшем виде, под влиянием реформистских теорий австро-марксистов. И все же австрийская социал-демократия выглядит в этом парадном изображении как партия классовой борьбы, не теряющая из виду своей основной цели — сплочения трудящихся вокруг рабочего класса против власти капитала. В 1926 году австрийские социалисты обещали даже «подавить сопротивление буржуазии методами диктатуры», если в этом будет необходимость.

Правда, после этих громких заверений Линцская программа отдает должное теории «равновесия классовых сил» Отто Бауэра. Искусно лавируя между тезисом о диктатуре пролетариата и обещанием соблюдать все «демократические гарантии», она оставляет достаточно места для соглашательства с буржуазией. Однако, по крайней мере на словах, это — программа политической партии, стоящей за конфискацию крупной собственности рабочим государством, освобождение угнетенных наций от ига империалистов, за технический прогресс, победу над темными силами фашизма и клерикальных организаций.

«Теперь мы изменили все это», — говорит мольеровский лекарь поневоле. Изменились даже слова. На страницах новой программы «диктатура пролетариата» упоминается только в ругательном смысле. Главное место в проекте комиссии занимают критика марксизма и восхваление капиталистического рая. Не революционные фразы прикрывают реформистское содержание, а традиционный реформизм австрийских социалистов стал удобным прикрытием для изложения чисто буржуазных идей. Партия Каутского выглядит в этой, правда, еще не принятой, программе как партия застоя и реакции, протягивающая руку клерикалам, душителям колониальных народов и военным авантюристам, стремящимся вовлечь Австрию в свои интриги.

Стараясь смягчить этот эффект, глава ученой комиссии, создавшей столь удивительный образец социализма, в специальном заявлении, розданном иностранным корреспондентам, уверяет, что новую программу нельзя рассматривать как «отход от основных идей старого движения». Но это скорее дипломатические слова. На деле речь идет о тотальном духовном перевооружении австрийских социалистов, как показывает давно начавшийся на страницах теоретического органа этой партии «Ди Цукунфт» пересмотр именно основных идей прежнего социализма.

Один из участников этой дискуссии с полной   откровенностью раскрывает истинное положение дел: «Социалистическое движение борется за новое выражение своей программы и своей идеологии. Требования дальнейшего развития социалистических целеустремлений идут с разных сторон и вытекают из различных мотивов, но для многих является общим одно: стремление определить социализм по возможности наименее социалистически» (Die Zukunft. 1957, Heft 10, S. 263).

Автор этих слов Франц Крейцер вполне согласен с такой постановкой вопроса; он допускает даже в качестве одной из возможностей отказ от слова социализм. Но, в конце концов, — пусть остается это слово! Дело в том, что людям свойственно желание видеть перед собой некий миф, призрак, мечту. «В наше время, — рассуждает Крейцер, повторяя банальные фразы реакционных социологов, — потребность людей в какой-то грезе становится сильнее с каждым днем». Вот почему нельзя «ликвидировать социализм». Он нужен для того, чтобы удовлетворить эту потребность в современной мифологии. А если нельзя отказаться от слова, то нужно вложить в него другое содержание, нужно «оживить» социализм.

И вот австрийские новаторы оживляют социализм. Они создают для бедных людей нашего времени видение седьмого неба, рисуют перед толпой жаждущих счастья новый «миф двадцатого века». Цель достигнута — социализм изложен наименее социалистически.

Вместо прежних рассуждений о классовой борьбе на первый план выдвигается морально-философская сторона. Новый миф двадцатого века можно выразить двумя словами: «свобода личности». Первый шаг новой программы заключает в себе всю ее основную тенденцию:
«Социализм есть такое общественное устройство, иначе говоря, такой уклад жизни и отношений между людьми, целью которого является свободное развитие человеческой личности».

Этот тезис проходит через все разветвления проекта,    опубликованного в «Арбейтер цейтунг», вплоть до самых конкретных его частей. Так, например, в отличие от старой программы странные социалисты отказываются от каких бы то ни было требований в области обязательного обучения. Нельзя! Опасно для «свободы личности».

Столь удивительное определение социализма является настоящей революцией в его истории. Социалисты всегда стояли за свободу личности против остатков феодализма, но они отвергали буржуазные фразы о свободе, как обман трудящихся.

Слово «социализм» впервые получило распространение в тридцатых годах прошлого века почти одновременно в трех знаменитых органах печати, принадлежавших трем школам — Сен-Симона, Фурье и Оуэна. Другими крестниками «социализма» были демократические французские писатели Леру и Бюше. Но кто бы ни применял это слово, в положительном или отрицательном смысле, для всех оно было символом новой общественной системы, противоположной «системе индивидуализма», то есть буржуазному строю и доктрине его защитников — либералов.

Но зачем идти так далеко? Возьмите все программные документы научного социализма, начиная с «Коммунистического Манифеста» и вступления к статутам Международного товарищества рабочих. Повсюду социализм понимается как освобождение рабочего класса, уничтожение эксплуатации человека человеком, создание системы производства, основанной на общественной собственности и сознательном контроле. Возьмите все программы германской социал-демократии от Готы до Герлица. Даже в период наибольшего политического и морального падения этой партии немецкие социал-демократы не сомневались в том, что социализм означает прежде всего победу общественного начала в жизни людей. На почве этой аксиомы стоят и прежние программы австрийских социалистов, принятые в Гайнфельде и Линце. Принцип свободы личности  выдвигали    на первый план противники социалистического движения — буржуазные либералы и анархисты.

Конечно, социализм не исключает свободу личности, он придает ей большое и совершенно реальное значение. Разве участие громадных масс в историческом творчестве новых общественных форм не является величайшим примером раскрепощения личных способностей и талантов, подавленных старым классовым обществом? Полный расцвет личности может быть достигнут лишь после того, как социализм в корне изменит все общественные отношения. Маркс говорит о более высокой, чем капиталистический строй, общественной форме, «основным принципом которой является полное и свободное развитие каждого индивидуума».

Сравнивая это место из «Капитала» с определением социализма в проекте новой австрийской программы, легко заметить подделку, допущенную здесь комиссией Каутского. У Маркса речь идет о полном и свободном развитии каждого индивида. Другими словами, целью социализма является уничтожение несправедливого общественного порядка, допускающего личное развитие только для узкого меньшинства. В определении венских теоретиков основной ценностью становится развитие личности само по себе. Но такое развитие происходило и во дворцах микенских царей, и в дворянских гнездах старой России, происходит, худо ли — хорошо, и сейчас, например, в слишком дорогих для рабочего класса колледжах и университетах капиталистических стран, но происходит за счет угнетенного большинства. Под определением цели социализма как «свободы личности» подпишется каждый миллионер, развивающий свою личность на курортах Флориды или в охотничьих парках Шотландии.

Величайшим открытием новой программы является социализм без социализма.

Конечно, этими словами мы не испугаем людей, которые сознательно решили назвать черное белым. Не забудьте, что речь идет о фабрикации нового мифа. Странных социалистов не смущает растворение социалистических принципов в либеральной фразеологии. Наоборот, они с некоторой гордостью утверждают, что рабочее движение «приняло наследие либерализма и усвоило его идею свободы». В кратком обзоре: «Социализм и борьба современных идейных течений» составители новой программы дают понять, что, собственно, никакой борьбы уже нет (кроме борьбы против коммунизма), ибо идея соединения свободы с плановым хозяйством «стала общим достоянием всех современных идейных течений».

Так, по словам комиссии Бенедикта Каутского, современный неолиберализм уже не стоит на точке зрения старых манчестерцев; он допускает вмешательство государства в хозяйственную жизнь. С другой стороны, консерваторы после неудачного опыта с Гитлером и Муссолини также изменились к лучшему. Теперь они включили в свое мировоззрение «элементы либерализма». Выступая от имени всех этих течений, программная комиссия СПА предлагает народным массам миф о «свободе в сообществе». При помощи социалистического движения она обещает распространить наследие либерализма среди подавляющего большинства населения.
И хотя свою эволюцию странные социалисты выражают словами: «От классовой партии к партии всех трудящихся», из текста программы достаточно ясно, что речь идет о таком разношерстном сборище, какого не было даже в войске Петра Пустынника. Перед нами, конечно, не программа социалистического движения, хотя бы самого умеренного, а проект объединения всех буржуазных партий под флагом защиты «свободного развития личности» от коммунизма и национального движения угнетенных народов.

Господа личности! Ваши претензии совсем не новы. В ходе каждого большого социального движения наступает такой момент, когда фразы о свободе становятся прибежищем всех, кто защищает привилегии меньшинства. Во время Великой французской революции жирондисты обвиняли в деспотизме якобинцев, умеренные — жирондистов, изгнанные аристократы и английские либералы типа Эдмунда Берка — все политические течения, связанные с революцией. В современных больших масштабах жалобы на то, что грубые массы, поднимаясь к равенству общественных и национальных условий для каждого, нарушают при этом «свободу личности», являются неизбежным отзвуком классовых интересов буржуазии, которой угрожает потеря ее преимуществ.

Не думайте, что люди в париках и шитых камзолах, обиженные серым мужичьем, были хуже вас, что они менее красноречиво умели излагать свои обиды, подкрепляя их разными фактами и выдумками, что они не могли сослаться на обитателей Вандеи, восставших против революции, как вы ссылаетесь на Кронштадт и Будапешт. Но все их остроумие, весь блеск их обличительных речей не помогли этим призракам прошлого задержать историческое движение, как не помогут и вам педантские фразы о «свободе» и весь искусственный пафос прогнившего либерализма.

Кроме «свободы личности» и прочих свобод, в проекте новой программы СПА нет ничего конкретного о природе социалистического общества. Мелькают пустые фразы: «экономическая независимость», «общественное равноправие», «обеспеченное существование». Все это выдержано в тонах, доступных любой программе любой буржуазной партии. Даже встречающееся однажды «устранение имущественных различий» настолько туманно, что не испугает людей, далеких от всякого социализма.

Единственным более определенным содержанием новой мифологии является синтез частной инициативы с государственным регулированием хозяйства или «планом». Здесь, очевидно, заложено главное содержание «свободы в сообществе». Но этот миф нельзя считать оригинальным созданием венских певцов свободы; он принадлежит к числу наиболее дешевых изделий вульгарной политической экономии. Такие идеи в наше время валяются на асфальте.

Реакционный характер утопии странных социалистов, мечтающих об устойчивости капиталистического хозяйства, наиболее ясно выступает в их отношении к техническому прогрессу. Помимо главной опасности, проистекающей из «внекапиталистического мира», благополучию западного человека, по их словам, грозит еще один «отрицательный фактор» — быстрое развитие техники. Так, например, автоматизация чревата экономическим и социальным переворотом на производстве и в учреждениях: «Подобным же фактором, создающим неустойчивость, является целесообразное использование атомной энергии». Все эти факторы «могут привести к серьезному нарушению господствовавшей после второй мировой войны относительной устойчивости», иначе говоря, «поставить под угрозу трудовой мир и полную занятость».

Странные социалисты не видят ничего удивительного в том, что прогресс производительных сил при капитализме грозит безработицей миллионам людей. Они призывают только к принятию заранее намеченных «плановых мероприятий». Посмотрим, что представляют собой эти мероприятия.

В кратких словах их можно определить как политику «полной занятости» и «бескризисного ведения хозяйства». Проблему экономических кризисов проект программы весьма поверхностно сводит к вопросу о разделе «социального продукта» между капиталистами и рабочими. Нужно предоставить рабочим более высокую долю в этом продукте. «Только быстрый подъем жизненного уровня трудящихся масс в состоянии обеспечить бескризисное ведение хозяйства».

Конечно, борьба за повышение жизненного уровня масс небезнадежна и является важной задачей рабочего класса. Эта борьба не задерживает экономический прогресс, а толкает его вперед. Но что таким путем можно устранить противоречие между развитием производства и чрезвычайно узким базисом народного потребления при капитализме — это, конечно, чистейшая фантазия.

Весьма реальные экономические причины ставят росту заработной платы определенные границы даже при условии сохранения данного технического уровня производства. Но дело именно в том, что лучшие условия оплаты труда являются могучим стимулом для замены рабочего машиной, а это увеличивает безработицу и снова понижает заработную плату. Как думают бороться против этой закономерности странные социалисты?

При ближайшем рассмотрении легко заметить, что странные социалисты не являются безусловными сторонниками роста народного потребления.

Они, например, придают большое значение борьбе против безработицы. «Однако все меры, направленные на сохранение полной занятости, — говорится в программе, — должны иметь одну общую принципиальную черту, а именно, должны носить «антициклический» характер или, говоря иными словами, должны осуществляться в направлении, противоположном  развитию  конъюнктуры».

Спускаясь с облаков, творцы новой мифологии предлагают рецепты довольно обычные в практике лечения капитализма. Они, например, предлагают создать из налоговых поступлений и займов резервный фонд промышленности. В случае спада конъюнктуры государство будет выдавать субсидии «покровительствуемым экономическим кругам», причем эти капиталовложения полностью или частично освобождаются от налогов. Само собою разумеется, что в таком «планировании» нет ничего социалистического. Комиссия Каутского описывает обычную практику перекладывания из общественного кармана в частный.

Но что означает «антициклическая» хозяйственная политика по отношению к другой стороне — потреблению народных масс? Программа стыдливо умалчивает об этом. И все же формула антициклизма ясна: «В зависимости от развития конъюнктуры необходимо содействовать расширению капиталовложений или потребления». Это может означать только следующее: в тот момент, когда под влиянием первых признаков приближающегося кризиса государство раскроет свою казну для субсидий промышленникам, странные социалисты будут поддерживать обычные проекты «замораживания» заработной платы, а может быть, и более активные формы наступления на жизненный уровень трудящихся. Или капиталовложения или потребление — таков неумолимый закон «устойчивости», принятый по внушению свыше комиссией Бенедикта Каутского.

Другие рецепты странных социалистов немногим отличаются от «антициклизма». Было бы слишком большой роскошью рассматривать их во всех подробностях. Коснемся только одного пункта, который сама комиссия считает решающим. Так как предлагаемые методы внедрения планового начала в царство частной собственности не затрагивают основ капитализма, венские новаторы обещают приступить к национализации промышленности и вытеснению капиталистов-предпринимателей. Как это будет происходить согласно новым принципам СПА?

«Экспроприация должна быть сведена к минимуму, необходимому для достижения поставленной цели. Там же, где она неизбежна, владельцы должны получить компенсацию, соответствующую стоимости экспроприированной собственности».

Это очень любезно по отношению к владельцам. Но так как позиции капиталистов-предпринимателей в промышленности составляют не минимум, а максимум, то непонятно, как совершится в конце концов знаменитое перерастание современного капитализма в «законченное обобществленное хозяйство».

Конечно, отдельные формы компенсации возможны в процессе перехода от капитализма к социализму. Но если полный выкуп собственности капиталистов  будет абсолютным правилом, то, выручив свой капитал, предприниматели сумеют поместить его с большей выгодой для себя (так как они освободятся от груза устаревшего оборудования). Их новые предприятия рано или поздно пришлось бы снова выкупить, и этот процесс может продолжаться до бесконечности, не ослабляя позиций класса капиталистов, а, наоборот, укрепляя их за счет общественного фонда.

Удивительно, что эта сказка про белого бычка может излагаться с такой серьезностью «мозговым трестом» целой партии, и притом социалистической. Но мы забыли, что целью подобною социализма, изложенного «по возможности наименее социалистически», является только создание грезы нового рая. Эту функцию программа, составленная группой Каутского, выполняет, а все остальное не касается странных социалистов.

У Раблэ счастливое общество, населяющее Телемскую обитель, подчиняется только одному закону: «Делай, что хочешь!». Эту возможность свободного развития личности великий писатель гарантирует в своей утопии очень просто: вокруг монастыря поселены мастеровые и слуги, они-то и доставляют своим господам все необходимое для счастья.

По мнению составителей новой программы австрийской социал-демократии, современный капитализм мирно превращается в Телемскую обитель с той разницей, что он распространяет правило «Делай, что хочешь!» на все общество, не исключая трудящихся. Старая программа СПА начиналась с изображения пропасти между накоплением капитала и положением рабочего класса. Следуя марксистской традиции, она указывала на разложение средних слоев и неизбежное развитие классовых противоположностей. Составители новой программы утверждают обратное. Если верить этим странным социалистам, расстояние между трудом и богатством не растет, как думали раньше, а постоянно сокращается.

«Современное общество, — говорится в проекте комиссии Каутского, — развивалось совершенно иначе, чем это предсказывал Маркс в «Коммунистическом Манифесте». Вместо деления общества на пролетариев и капиталистов образовалось множество классов и групп населения; равным образом вместо непримиримого антагонизма между этими классами возник целый комплекс разнообразных интересов, которые могут различным образом сочетаться».

Итак, закон «непримиримого антагонизма» устарел. Между пролетариатом и буржуазией выросли промежуточные группы, возникли связи, основанные на сочетании интересов. Вот первое возражение странных социалистов против учения Маркса. Нельзя не заметить, что члены авторитетной комиссии говорят пошлости, которые уже тысячу раз выдавались за сенсационное открытие. Фраза о «Коммунистическом Манифесте» почти дословно повторяет рассуждения отца ревизионистов — Эдуарда Бернштейна в его «Предпосылках социализма» (1899 год), а рассуждения Бернштейна не были оригинальны даже полвека назад. Их можно найти у таких буржуазных авторов, как Шульце-Геверниц или француз Леруа-Болье, писавший еще при жизни Маркса.

Но несмотря на все заклинания сторонников классового мира, идеи «Коммунистического Манифеста» находят себе дорогу в умы людей. Отчего это так? Оттого, что в старом великом произведении Маркса и Энгельса, несущем на себе отпечаток условий места и времени, как все создания рук человеческих, схвачена неотразимая сущность дела, а вся пыль, поднятая противниками марксизма, может только затемнить этот верно схваченный главный вывод множеством второстепенных подробностей и отклонений от прямой линии.

Общие законы всегда проявляются в сложном сплетении различных тенденций. Странные социалисты ссылаются на сохранение так называемых «средних слоев», мелких хозяев, ремесленников и крестьян, на рост численности служащих, учителей, журналистов, деятелей искусства и так далее. Все это давно известно, и все это никак не может служить основанием для отмены непримиримого антагонизма классов. Повинуясь общему закону тяжести, писал Герцен, железо падает, а пух летит. Еще никому из странных социалистов не пришло в голову объявить устаревшим этот закон.

Прежде всего обратимся к фактам. Подтвердилось ли предсказание «Коммунистического Манифеста» о разложении промежуточной массы на капиталистов, и пролетариев, или этот прогноз не выдержан испытания реальной истории? Какой   из   потоков,   кипящих   в чреве   капитализма, в последнем счете является главным?

Возьмем образцовую капиталистическую страну — Эльдорадо странных социалистов — Соединенные Штаты Америки. Если принять все самодеятельное население США за 100, то с 1870 по 1940 год число фермеров упало с 62 до 23, а мелких хозяев в городах — с 21 до 19; количество лиц свободных профессий осталось на прежнем уровне. После второй мировой войны разгром мелкого производства, особенно в сельском хозяйстве, пошел гораздо быстрее. Нужно ли более ясное подтверждение верности основной перспективы, нарисованной в «Манифесте Коммунистической партии»? Правда, среди трудящихся, работающих по найму, произошла известная передвижка. Странные социалисты с торжеством указывают на рост группы служащих — «белых воротничков». Это так называемый новый средний класс. «Численность всех этих групп. — говорится в проекте новой программы, — растет абсолютно и относительно так быстро, что представление прежних социалистов, будто в свое время индустриализация сделает рабочий класс преобладающей массой населения, давно оказалось неверным».

На первый взгляд эти рассуждения о новом буфере между капиталистами и рабочими в лице служащих кажутся похожими на истину. Та же статистика для США показывает, что с 1870 по 1940 год удельный вес «нового среднего класса» по отношению ко всем работающим по найму вырос с 10 процентов до более чем 30 процентов, а численность рабочих относительно сократилась с 90 до 70 процентов. Присоединить служащих к рабочим, чтобы оправдать мнение «прежних социалистов», говорит комиссия Каутского, было бы неправильно, «ибо психологию обеих групп нельзя просто свести к одному знаменателю».

Однако психология здесь ни при чем. Конечно, в политике психологическая разница между   интеллигентом и рабочим имеет значение. Известна склонность интеллигенции к индивидуализму. Но экономически никакого антагонизма здесь нет, да и само различие между этими двумя группами во многих случаях несущественно, а именно в тех случаях, когда речь идет о «белых воротничках», участвующих в производстве. Число их должно расти в связи с повышением органического состава капитала, развитием техники. Их труд является производительным трудом. Маркс говорит: «К числу этих производительных работников принадлежат, разумеется, все те, кто так или иначе участвует в производстве товара, начиная с рабочего в собственном смысле слова и кончая директором, инженером (в отличие от капиталиста)».

Вопрос, подвергаемый пересмотру в новой программе австрийских социалистов, есть именно чисто экономический вопрос о поляризации богатства и нищеты на почве капиталистического способа производства. В каком отношении к этому закону находится развитие «нового среднего класса»? Действительно ли рост группы служащих смягчает непримиримый антагонизм между капиталистами и пролетариями? Конечно, нет.

Прежде всего необходимо принять во внимание изрядную дозу фальши, заключенную в статистической категории «служащий». Известно, что капитал, объединенный в крупнейшие монополии, превращает значительную часть имущего класса, состоявшую в прошлом из независимых баронов индустрии, в свою придворную аристократию. Понятием «служащий» охватываются также необходимые для представительства и связи с различными государственными органами юристы, политики, бывшие генералы, отпрыски знатных семейств и другие знаменитости, вовлекаемые крупным капиталом в систему управления хозяйственной жизнью. Между тем все эти лица отличаются от сменного инженера на фабрике, как в средние века какой-нибудь князь церкви отличался от бедного сельского священника.

И все же, несмотря на слишком общую постановку вопроса, скрывающую социальные дистанции в рамках «нового среднего класса», статистика показывает, что никакого смягчения крайностей не получается. Если развитие современной техники и учета повышает требование на квалифицированный труд, предполагающий более длительный период подготовки и более высокую стоимость рабочей силы, то одновременно совершается роковой для служащих процесс снижения их окладов по сравнению с заработной платой рабочего.

В 1890 году среднее вознаграждение служащего в США было почти в два раза больше средней заработной платы рабочего, а в 1920 году расстояние между жалованьем служащего на производстве и заработной платой рабочего составляло только 65 процентов. В 1939 году конторщик получал на 40 процентов больше рабочего средней квалификации, а в 1948 году — на 9,5 процента. Торговый служащий в 1939 году получал на 19 процентов, а в 1948 году только на 4 процента больше рабочего средней квалификации.

Дальнейшее развитие этого процесса приводит к еще более ясным результатам. В 1952 году средний заработок рабочего составлял 69,24 доллара, а средний заработок служащего только 66,63 доллара в неделю. Таким образом, по мере роста «нового среднего класса» труд его обесценивается.

Во всяком случае, о сокращении контрастов бедности и богатства, благодаря численному росту категории служащих, говорить не приходится. Наоборот, в самом «новом среднем классе» возникает яркая противоположность между небольшим слоем доверенных лиц капитала, получающих сверхвысокие оклады, и большинством служащих, которых неумолимый закон капитализма прижимает к рабочему классу.

Итак, основные линии, намеченные «Коммунистическим Манифестом», не теряются среди множества более частных процессов, образующих живую ткань исторического развития. Принимать во внимание эти процессы, конечно, необходимо. Любое предсказание всегда осуществляется в более сложной форме, чем это может себе представить самый глубокий ум. Так получилось и с предсказаниями «прежних социалистов». Если основная классовая противоположность буржуазного общества дает различные метастазы и выступает в сложных преломлениях, так что внешность иногда противоречит сущности дела, то подобные факты могут служить основанием для ревизии марксизма только в глазах людей, ослепленных буржуазными предрассудками.

Марксизм устарел, торжествует комиссия Бенедикта Каутского. «Точка зрения, будто ремесло обречено на отмирание, оказалась неправильной». И все же ученая комиссия вынуждена признать, что ремесленники «частично включились в систему производства и распределения крупной промышленности». Так, например, им приходится получать сырье, полуфабрикаты и технику по монопольным ценам. Так же ограничены они условиями сбыта своей продукции. «Ремесло испытывает постоянный нажим со стороны крупного капитала». Наиболее тягостным для него условием является необходимость получения кредита, «зависимость от промышленности и банков». После этого трудно поверить утверждению программы, будто в отчаянной борьбе храбрых зайцев против волчьей стаи преимущество осталось на стороне первых, и большинство ремесленников «упрочило свое положение».

Более правильно было бы сказать, что мнимое укрепление ремесла есть не что иное, как его подчинение крупной промышленности и банкам без превращения ремесленников в простых наемных рабочих. К числу особенностей современного капитализма, маскирующих его действительный облик, принадлежит то обстоятельство, что крупному капиталу, объединенному в монополии, часто бывает выгодно сохранить внешнюю независимость мелкого хозяина, задыхающегося в своей постылой свободе, как римскому владельцу императорской эпохи было выгодно оставить своему рабу личное имущество или превратить его  в полусвободного колона. Фермеры и другие категории мелких хозяев уже превратились в колонов крупного капитала или стоят на пути к подобному превращению. Очень характерны в этом смысле новейшие методы «вертикальной интеграции», то есть прямого подчинения фермеров монополиям в сельском хозяйстве США.

Вообще форма, в которой осуществляется власть капитала, может быть очень различной в зависимости от природы дела. Если, например, парфюмерная фабрика осталась на уровне заведения Цезаря Биротто, то с точки зрения Каутского и его друзей это является опровержением теории Маркса. Однако именно развитием общественных противоречий и огромным ростом доходов богачей можно объяснить тот факт, что полное господство крупной индустрии в области массового производства оставляет достаточно места для процветания более мелких фирм, производящих особенно дорогие виды товаров, удовлетворяющих потребности богатых покупателей в предметах роскоши, торгующих картинами, драгоценностями и вообще всем, что по самой сути дела требует индивидуального мастерства и высокого качества, утраченного в стандартном изделии для широкой публики. Не может парижская модная промышленность принять такие же организационные формы, как добыча угля и нефти, выплавка чугуна или производство консервов. Но это вовсе не значит, что сфера действия крупного капитала ограничена теми отраслями хозяйства, где возможны гиганты индустрии.

Если Маркс подчеркивал безразличие капитала к характеру труда, который он приводит в движение, чтобы извлечь прибавочную стоимость, упоминая при этом клоуна в цирке, певицу, лейпцигского литературного пролетария, пишущего книги под командой своего издателя, то странно было бы думать, что теория марксизма допускает превращение всей области так называемых «услуг» в производство типа капиталистической фабрики. С течением времени ясно определилась разница между главными областями хозяйственной жизни, в которых происходит поистине громадный процесс накопления капитала, и обширной периферией, где возможности извлечения новой прибавочной стоимости незначительны, но возможности перераспределения прибыли и всякого другого дохода в сторону более толстой мошны очень велики.

Писатель не обязательно превращается в литературного пролетария, но издательское дело привлекает внимание капитала. В кинопромышленности всегда останется элемент мелкого производства, и тем не менее это — крупный бизнес. Даже знаменитые игорные дома Биаррица и Довилля находятся под контролем крупнейших банков. Венским теоретикам недостаточно всемирно известных сведений о влиянии капитала на преступный мир. Они лишь тогда признают справедливость теории Маркса, когда последний бандит Чикаго превратится в наёмного пролетария на фабрике шантажа и убийств.

Чем больше эксплуатация производительных рабочих, говорит Маркс, тем более широко может пользоваться непроизводительным трудом тот класс, которому достаются при капитализме все блага жизни. И действительно, в самых богатых капиталистических странах статистика показывает рост числа служащих, отчасти также лиц свободных профессий, занятых в сфере «услуг». Но услугами пользуются не только капиталисты. В более развитых странах, где трудящимся удалось вырвать у господствующего класса ряд уступок, система обслуживания охватывает широкие слои различного общественного уровня. Здесь также открывается большая область применения капитала в форме, лишь отчасти связанной с крупными предприятиями и наемным трудом рабочих. Предпосылкой для такого развития капиталистических интересов в области непроизводительного труда, где преобладают представители средних слоев, является огромное производство прибавочной стоимости в основных отраслях промышленности и сельского хозяйства.

Все эти явления, существовавшие, может быть, только в зародыше во времена Маркса и Энгельса, не находятся в противоречии с их экономической теорией. Наряду с концентрацией средств производства и господством капитала над большей или меньшей армией рабочих эта теория различает также процесс централизации, который не зависит от действительного накопления капитала и обгоняет его развитие. Централизация — явление существенное для понимания современного капитализма.

Во многих провинциях империи капитала еще сохранились такие формы производства, которые сами по себе были бы уместны в прошлом веке. И все же, при быстрейшей централизации богатства в одних руках, финансовый капитал находит средства для расширения своей власти над экономикой даже без решительной ломки более отсталых форм! Благодаря могучему стягивающему средству кредита становится возможным развитие гигантских монополий путем вассального подчинения мелких предприятий и даже посредством кажущейся децентрализации. Это противоречие, указанное в свое время Лениным, имеет неисчислимые экономические и политические следствия. Оно является также важным источником мелкобуржуазных иллюзий и всевозможных неолиберальных и оппортунистических теорий.

Странные социалисты черпают из этого источника свои реакционные идеи о сохранении мелкого производства как промежуточной сферы, смягчающей «непримиримый антагонизм» западного общества. Они хотели бы доказать, что в этом обществе совершается процесс, обратный накоплению богатства в руках класса капиталистов. На самом же деле они доказывают только то, что господство крупной промышленности и банков может принимать самые различные, иногда очень своеобразные формы.

Эти формы имеют свойства искажать действительный характер власти капиталистических монополий, придавая их захватам видимость общественной организации. Много лет назад Маркс писал о влиянии ложных представлений,   вытекающих    из стихийной жизни товарного общества. В этом мире все реальные отношения имеют свою кажущуюся сторону, которая скрывает их подлинный смысл и порождает навязчивые иллюзии. Не относится ли открытие Маркса и к современной эпохе?

Осень капитализма, период господства монополий, до крайности обостряет его противоречия и вместе с тем создает новые формы ложных представлений, по-своему маскирует и затемняет классовый антагонизм. Уже тот факт, что современное капиталистическое общество образует экономическую систему господства и преобладания одних стран над другими, вносит известную кривизну, рождает невольную аберрацию зрения. Сравнительно высокий уровень жизни в тех странах, которым удалось вырваться вперед и обеспечить себе наиболее выгодные условия, отражается в известных пределах на положении трудящихся классов этих стран, особенно в период экономического подъема, и ослепляет внешнего наблюдателя, внушая ему иллюзию равных шансов для всех членов общества, иллюзию сочетания классовых интересов. Закон «непримиримого антагонизма» отчасти переходит в сферу международных отношений, и это создает добавочные трудности для понимания его основного классового содержания. Между тем система капиталистического угнетения одних стран другими является только дальнейшим развитием общего закона, изложенного Марксом и Энгельсом в «Коммунистическом Манифесте».

Миф о среднем состоянии между крайностями нищеты и богатства, свойственный вообще буржуазной эпохе, поддерживается в настоящее время различными политическими направлениями, включая сюда и странных социалистов. Но он имеет свои корни и в объективных отношениях современного западного общества, окутанных дымкой ложных представлений.

Суть дела в том, что накопление богатства на одном полюсе и нищеты на другом может сопровождаться такими явлениями, которые в наивном обывательском сознании и в лицемерном зеркале защитников капитализма кажутся смягчением классовых противоречий. Так, например, явление роста средних слоев, поскольку это не выдумка тенденциозной статистики, тесно связано с концентрацией богатства в руках немногих, хотя для Каутского и его друзей здесь открывается возможность болтать о превращении капитализма, разоряющего большинство населения, в строй всеобщего благоденствия. Рост средних слоев может иметь различные причины. Громадная масса прибыли в гораздо большей степени, чем прежде (в эпоху «классического» капитализма), расточается на роскошь имущего класса. Отсюда явление, известное еще Марксу, — в буржуазном обществе сохраняется и растет унаследованная от паразитов прошлых времен большая свита прихлебателей, лакеев и тунеядцев разного уровня и звания, обслуживающих непроизводительное потребление людей, профессией которых является праздность. Мы уже говорили о расширении сферы «услуг», в которой заняты главным образом служащие и лица свободных профессий. Чрезмерное развитие непроизводительного труда является одним из признаков загнивания капитализма. С другой стороны, поскольку можно говорить о создании новых массовых потребностей, речь идет о большом бизнесе, который с помощью целой армии работников рекламы, газет, стандартных развлечений и так далее определяет вкусы среднего человека до мельчайших деталей и превращает его в «манипулированное» существо, как жалуется автор одной из статей в журнале австрийских социалистов «Ди Цукунфт». Само собой разумеется, что такие особенности современного западного общества не являются аргументом против марксистской теории классовых противоречий.

Господство финансовой олигархии, состоящей из очень   узкого круга действительных хозяев капиталистического мира — общеизвестный факт.   Но   этот   контроль крупнейшего    монополистического капитала над каждым   дыханием общества принимает форму, обратную его содержанию, а именно — форму общего учета и распределения средств производства в масштабе национального, отчасти даже международного, хозяйства. Развитие этой общественной формы, в основе которой лежат частные интересы капиталистических групп, ведет к увеличению массы служащих, занятых в аппарате банков и промышленных корпораций. С исторической точки зрения этот факт показывает, что время частного капитала уходит в прошлое и наступает эра общественного управления производством. Составители новой программы СПА делают все возможное, чтобы выжать отсюда максимальный эффект — иллюзию постепенной социализации капитализма.

Но диалектика дела такова, что в рамках старых общественных отношений каждый шаг исторического прогресса приводит к самым уродливым следствиям. Пока сохраняются основы капитализма, весь механизм общественного учета служит бюрократической ширмой для спекулятивной игры и других методов исключительного обогащения. Той же цели служит аппарат буржуазного государства, создающий различные формы интимной связи между общественным и частным карманом, в виде ли государственных монополий, заказов, субсидий, или хотя бы в виде простого учета всех экономических ресурсов, подлежащих распределению в соответствии с реальной силой капиталистических групп. Деятельность всех честных чиновников, выполняющих различные общественные функции, не может заполнить огромной пропасти между накопленным богатством и ограбленным обществом. Еще менее того говорит о смягчении классовых противоположностей рост числа лиц, занятых в различных отделах военной и политической машины современного империалистического  государства.
Пойдем дальше. В старых капиталистических странах с большим скоплением денежного капитала мелкие рантье и другие обладатели обеспеченного дохода образуют род «золотой середины». Но если принять во внимание страны, в которые вывозится капитал, то это мнимое распыление богатства предстанет в своем истинном виде -  как дальнейший рост «непримиримого антагонизма» между богатым меньшинством и новой массой рабочего населения, вовлеченного в процесс производства прибавочной стоимости.

Победное шествие монополий, усиленное инфляцией, экономическими и военными кризисами, разоряет часть имущего класса, отбрасывая множество неудачников к еще более широкой массе среднего люда, едва сводящего концы с концами. Для характеристики этой менее блестящей середины теперь изобретен термин «люмпен-буржуазия».

Здесь также явление роста промежуточных слоев тесно связано с концентрацией богатства.
Навстречу этой волне поднимается другая. «Капитализм, — говорит Ленин, — родился и постоянно рождается из мелкого производства. Целый ряд «средних слоев» неминуемо вновь создается капитализмом (придаток фабрики, работа на дому, мелкие мастерские, разбросанные по всей стране ввиду требований крупной, например, велосипедной и автомобильной индустрии и так далее)». Теряя почву под ногами, эти мелкие хозяева снова растворяются в массе рабочего населения. С другой стороны, часть пролетариев, достигая известного временного благополучия, превращается в мелкобуржуазный элемент рабочего класса, по выражению Ленина. Наконец, менее развитые капиталистические страны сохранили много патриархальных мелкобуржуазных черт, хотя все главные позиции в этих странах уже захвачены крупнейшим капиталом.

Сами по себе такие особенности имеют большую важность для понимания современной эпохи. Но их необходимо рассматривать каждый раз в свете конкретных условий. Иначе это постоянное движение вверх и вниз, эта связь взаимно противоположных тенденций может создать иллюзию преобладания средней фигуры, примиряющей в себе противоречия современного капиталистического мира. Само собой разумеется, что поддерживать такие иллюзии значит быть очень странным социалистом.

Читая проект новой программы австрийских социалистов, составленный комиссией Бенедикта Каутского, нельзя забывать, что мы имеем дело с прожженными политиками. Если они решаются предложить своей партии отказ от классовой фразеологии и переход к либеральной «идее свободы», то для этого должны быть свои причины. Не в ошибках здесь дело и не в простом забвении марксизма или, по крайней мере, не только в этом.

Австрийские социалисты известного толка всегда отличались особой гибкостью, умением приспособляться к меняющейся обстановке. Проект новой программы СПА отражает некоторые сдвиги в экономике и социальной структуре современного капиталистического общества, но отражает их криво и тенденциозно. На первом плане здесь политический расчет. С этой стороны маневры странных социалистов не лишены интереса.

В прошлой статье мы уже говорили о том, что иллюзии «среднего человека» имеют свои социальные корни в самом развитии капитализма. Тесно связанные с бытом миллионов людей, они отчасти сохраняются как пережиток прошлого, отчасти вновь создаются благодаря особой сложности современного исторического периода. Иллюзии мелкого производства или амбиция «специалиста» мешают «среднему человеку» понять его крепостную зависимость от капитала, но в экономической и художественной литературе современного Запада такая зависимость выступает довольно ясно.

Демонстративный отказ от классовой точки зрения в проекте новой программы СПА представляет собой род социальной демагогии, рассчитанной на обывателя двадцатого века. Во времена Отто Бауэра и других лидеров его поколения     буржуазные   тенденции в социализме часто прокладывали себе дорогу посредством обособления рабочего класса и его организаций от общенародных интересов. Этим воспользовались открыто-реакционные партии буржуазии, чтобы создать для себя массовый базис. Теперь лидеры типа Бенедикта Каутского или еще более влиятельных деятелей, стоящих за ними, хотят извлечь урок из былых успехов фашистской пропаганды с ее внеклассовыми лозунгами, обращением к широкому слою маленьких людей, стремлением затронуть не только их материальные интересы, но и созревшую жажду активности, национального и личного подъема.

С известной точки зрения, новаторство Бенедикта Каутского и его друзей можно рассматривать, как невольное признание в том, что старый австромарксизм превратил учение Маркса и Энгельса в сухое псевдорабочее доктринерство. Однако уроки, извлеченные группой Каутского из событий двадцатых-тридцатых годов, это не те уроки, которые могут и должны извлечь из таких событий настоящие социалисты, способные быть не только рабочими политиками, но и трибунами широких народных масс. Составители новой программы СПА меняют язык марксизма на язык воинствующей лжедемократии. Мы увидим в дальнейшем, что это приводит странных социалистов к стремлению разъединить отдельные слои нации, вместо того, чтобы стремиться к сплочению их в общей борьбе против капиталистического рабства.

Сами участники разработки новой программы объясняют свою эволюцию тем, что прежняя классовая точка зрения устарела. «Рабочий класс не превратился в подавляющую массу населения». Вот почему, если верить этим социалистам,   язык классовой партии не соответствует больше требованиям современности.

Однако слишком общие фразы новой программы свидетельствуют о том, что ее составителей мало интересует действительное исследование процессов, происходящих в недрах современного капитализма. Рабочий класс не превратился в подавляющую массу населения? В такой постановке вопроса тенденциозно смешаны два разных случая. Если речь идет о слаборазвитых странах, как Ливия или Ирак, то причины ясны без дальних слов. Существует немало мест на земном шаре, где развитие капитализма еще не успело превратить сколько-нибудь значительную часть населения в наемных рабочих. Может ли это служить основанием для отказа от классовой точки зрения? В те времена, когда Энгельс приветствовал съезды австрийских социалистов, численность рабочего класса в Австрии была невелика. И все же такие люди, как Виктор Адлер, считали возможным говорить языком марксизма.

Если в проекте странных социалистов речь идет о старых капиталистических странах, где развитие монополий облегчило различные паразитические формы обогащения, то перед нами совсем другой вопрос. Что вывоз капитала, как бы излишнего в своей стране, является одной из причин, задержки роста рабочего класса— факт общеизвестный.

Дело в том, что капитал становится «излишним» и вывозится за границу не потому,   что общественная потребность в расширении производства внутри страны исчерпана, а потому, что за границей   он дает   более   высокую, прибыль. Это частный случай, борьбы   отдельного   капиталиста, или целой ассоциации против понижения средней нормы прибыли. Другой формой   этой борьбы является стремление извлечь добавочную прибыль путем различных улучшений производства, развития техники. Но если вывоз капитала мешает   росту   рабочего   класса внутри страны, то развитие техники приводит к вытеснению рабочего машиной. И пока существует капитализм, этот процесс совершается гораздо быстрее   вовлечения в производство новых рабочих.

Конечно, здесь речь идет об относительном сокращении живого труда. Если    производство, расширяется, этот процесс совместим с абсолютным ростом рабочего класса. Но не во всех областях это действительно так. «В земледелии, — говорит Маркс, — уменьшение элемента живого труда может быть абсолютным». В других областях рост рабочего класса совершается с различной интенсивностью, неравномерно.

Нет необходимости пересказывать в этой статье анализ противоречий капиталистического способа производства, достаточно часто повторяющийся в марксистской литературе. Мы хотим только сказать, что наряду с причинами, вызывающими рост рабочего класса, капитализм приводит в действие и другие силы, имеющие обратное влияние. И все же, несмотря на эти противоречия, ряды пролетариата продолжают расти. Вместе с другими группами лиц наемного труда рабочий класс наиболее развитых капиталистических стран повсюду образует подавляющую массу нации. В Англии девять десятых всего самодеятельного населения — рабочие и служащие. В Соединенных Штатах численность лиц наемного труда превышает три четверти населения. Примерно то  же — в Федеративной Республике Германии. Менее развитая в промышленном отношении Австрия, согласно переписи 1951 года, так же располагает внушительной армией рабочих и служащих: они составляют в этой стране более 64 процентов всего самодеятельного населения.

Таким образом, фразы  Каутского и его соратников вообще могут иметь какой-нибудь   смысл только по отношению к собственно рабочим. Рабочий класс растет не так быстро, как накопление капитала. Экономическое учение Маркса   учитывает это противоречие, как учитывает и общую тенденцию к росту пролетариата. Язык марксизма не может устареть от того, что в системе капиталистического хозяйства становится более заметной еще одна диспропорция.

Если представить себе буржуазное общество в виде целесообразного организма, то из этой диспропорции можно сделать вывод, благоприятный для «западного мира». — меньшее число людей должно работать на производстве, ибо при современной технике труд настолько производителен, что остальные могут лежать на боку или заниматься выполнением различных полезных непроизводительных функций, например, превратиться в служащих, чиновников, писателей, ученых, журналистов и так далее. Но так рассматривать капиталистическое общество можно только с точки зрения странного социализма.

Это напоминает парадокс одного английского философа, который в период депрессии и введения неполной рабочей недели писал, что труд нельзя считать высшим благом жизни — праздность более плодотворна. Однако досуг рабочего, не имеющего работы, это не тот досуг который нужен ему, чтобы участвовать в общественной жизни, читать книги или хотя бы играть в футбол. Точно также для всего общества, в рамках капитализма, развитие производительности труда не означает непосредственно возможность освобождения большего числа людей для политической деятельности, искусства, науки. Маркс говорит: «Абсолютное излишнее время, выигрываемое обществом, не интересует капиталистическое производство. Развитие производительной силы важно для него лишь постольку, поскольку оно увеличивает прибавочное рабочее время рабочего класса, но не поскольку оно вообще сокращает рабочее время материального производства».

Если число лиц, принадлежащих к интеллигенции, увеличилось, то связь с развитием производительной силы труда состоит здесь в том, что громадное накопление прибавочной стоимости в материальном производстве позволяет капиталистам содержать более широкий аппарат контроля над извлечением и распределением прибыли, более щедро поддерживать своих людей, «идеологические составные части господствующего класса» и так далее. Или же речь идет о другом — избыточный капитал находит новые формы применения и пользуется трудом служащих, чтобы присвоить себе в виде платы за услуги и развлечения часть той стоимости, которая превратилась в доход разных классов. Большая часть служащих (по крайней мере в Соединенных Штатах) занята в крупных коммерческих организациях. Некоторые формы обслуживания могут быть организованы в капиталистические предприятия с участием рабочих. Но и без того достаточно ясно, что суть дела не в освобождении части общества от материального труда, а в подчинении новых областей жизни, в том числе и самых высоких, законам материальной необходимости, действующим в капиталистическом производстве. Мир полон жалоб на превращение духовного труда в труд подневольный, механический.

Наконец, громадная масса людей, не находящих себе применения в производстве, состоит из таких «свободных личностей», для которых положение занятого рабочего является идеалом. Они-то, конечно, не могут перейти в разряд профессоров и журналистов.

Тот факт, что сокращение рабочего времени материального производства при капитализме не означает освобождение новой части общества для духовного труда и общественной деятельности, доказывает существование безработных. Пока в обществе господствует капитализм, «полная занятость» всегда останется идеалом, столь же вечно далеким, как идеал немецкого поэта Шиллера. Понятие относительного перенаселения охватывает не только безработных, вытесненных из производства, но и возможных новых рабочих, не нашедших себе применения в сфере наемного труда. Особенно велико в капиталистическом обществе скрытое перенаселение, чрезмерно количество несамостоятельных членов семей, которые при других условиях могли бы принять участие в общественном труде, и, наконец, множество людей занимается такими делами, которые, по выражению Маркса, можно назвать работой   лишь при каком-нибудь жалком способе производства.

Относительное перенаселение оказывает глубокое влияние на все буржуазное общество. Благодаря чрезмерному предложению рабочих рук, продолжают существовать такие формы подчинения труда капиталу, которые еще не превратились в классическое отношение капиталиста и пролетария на фабрике. Эти формы противоречат достигнутому уровню развития и вместе с тем они связаны с ним, так как относительное перенаселение растет по мере развития капитализма. Оно способствует сохранению ремесла и нищенского мелкого хозяйства в деревне. Оно облегчает возникновение новых отраслей производства предметов роскоши и новых видов обслуживания, в которых преобладает на первых порах живой труд. Словом, относительное перенаселение связано с известными формами «занятости», но эта занятость держится на низком уровне заработной платы и потребления. Американский социолог К. Райт Миллс не без основания вспоминает по этому поводу слова Бальзака: «Мелкий люд нельзя раздавить — он и так слишком прижат к земле».

Вот что означают на деле слова «рабочий класс не превратился в подавляющую массу населения». Здесь нет никакой основы для отказа от классовой точки зрения пролетарской партии. Наоборот, те формы развития, которые, на первый взгляд, отклоняются от общей перспективы, намеченной Марксом и Энгельсом в «Коммунистическом манифесте», открывают новые возможности для объединения всех трудящихся под знаменем научного социализма, несовместимого с мещанской верой в сглаживание противоречий капиталистического общества.

Каутский и его соратники приходят к ложному выводу: так как ожидаемая полная пролетаризация не осуществилась, то марксизм устарел; «Маркс и Энгельс во многих пунктах заблуждались».

В действительности классические представители  марксистской литературы никогда не связывали перспективу социалистического переворота с превращением рабочего класса в подавляющее большинство населения. Говоря о пролетарской революции, Ленин писал еще в 1908 году:
«Было бы глубокой ошибкой думать, что необходима «полная» пролетаризация большинства населения для осуществимости такой революции».

Своими пустыми фразами о «подавляющей массе» странные социалисты хотят прикрыть тот очевидный факт, что история создала множество косвенных и превращенных форм экономического господства крупного капитала, которые распространяют его власть далеко за пределы отношения между, капиталистами и рабочими и подчиняют ей всю массу средних людей, разночинцев буржуазного общества.

В Декларации совещания коммунистических и рабочих партий социалистических стран от 14—16 ноября 1957 года сделан единственно правильный вывод из этих существенных фактов современного исторического периода. «Обостряются противоречия не только между буржуазией и рабочим классом, но и между монополистической буржуазией и всеми слоями народа, между монополистической буржуазией США, с одной стороны, и народами и даже буржуазией других капиталистических стран, с другой. Трудящиеся капиталистических стран живут ныне в таких условиях, которые все сильнее заставляют их убеждаться в том, что единственным выходом из их тяжелого положения является социализм. Таким образом создаются все более благоприятные возможности для вовлечения их в активную борьбу за социализм».

Несмотря на все свое преклонение перед мнимой свободой западного мира, комиссия Каутского вынуждена признать господство монополий на мировом рынке. Но рыночные отношения в современном капиталистическом обществе охватывают жизнь человека со всех сторон. Крестьянин Ливана или Кубы,   возделывающий свой участок земли или работающий в качестве издольщика, так же чувствует давление этой силы, как служащий в белом воротничке, американский сельскохозяйственный рабочий, кочующий из штата в штат в поисках заработка, австрийский ремесленник или квалифицированный пролетарий. Не все эти люди наемные рабочие, но все они — рабы капитала. Их судьбы решаются где-то вдалеке, часто за морем, решаются в слепой игре темных сил, чреватых безработицей, голодом и войной.

В целом «непримиримый антагонизм» не ослабляется, а растет. Суть дела в том, что господство монополий гораздо быстрее, чем это могло быть достигнуто одной лишь постепенной пролетаризацией общества, превращает подавляющее большинство населения в угнетенную массу, сжимает ее повсюду одним и тем же прессом, перетирает все относительные различия и создает возможность действительного сочетания интересов всех угнетенных слоев. В этом на самом деле проявляется нечто новое, своеобразная черта времени,  которую нужно принять во внимание.

«Империализм, — говорит Ленин, — есть эпоха   финансового ка