Ответ тов. Кутнему

- Ну и запутался же товарищ! - такая мысль пришла мне в голову при первом прочтении «Философско-политических тезисов» Сергея Кутнего, моего товарища по организации. «Тезисы», несмотря на свой скромный объем, затрагивают такой комплекс проблем, что по их поводу можно было бы написать тома: отражение, идеальное, практика, полемика Мих.Лифшица против Эвальда Ильенкова,роль противоречия в мышлении, «примирение» противоречий и их разрешение, построение философских систем, догматизм и прагматизм и их влияние на левое движение… Уф-ф, только перечисление заняло пол-абзаца. Надеюсь, что читатель простит мне местами конспективное рассмотрение столь многочисленных проблем, однако промолчать и не высказаться, когда затронуты фундаментальные основы марксизма, я не имею права.

1. Что такое «отражение»?

Не секрет, что обыденное понимание философских терминов всегда ведет к путанице. Например, можно понимать под «материализмом» стремление к материальному богатству и плотским наслаждениям, а под «идеализмом» - к идеалам и духовному развитию, но пониманию что такое философский идеализм и философский материализм это только помешает.

Подобная путаница существует и с термином «отражение». Действительно, отражение – есть всеобщее свойство материи[1]. Отпечаток камня на песке, отражение света или звуковой волны от поверхности – все это примеры отражения. В этом смысле, любое взаимодействие двух предметов или процессов имеет своим результатом отражение одного в другом и наоборот. Однако, философия была бы не только скучной, но и бесполезной наукой, если бы толковала о таких банальностях. Научную философию, в особенности материалистическую диалектику, интересует природа не всякого отражения, а прежде всего высших форм отражения – мышления, сознания, идеального.

Обратимся к тексту Кутнего: «Материализм сводит идеальное к отражению одного материального объекта другим»[2], - формулирует он положение всякого материализма, с той небольшой поправкой, что материализм не сводит, а выводит идеальное из материального. Далее же, со ссылкой на Мих.Лифшица, следует вывод: «…всякое движение есть отражение…», следовательно в природе есть и идеальное[3].

Объясняет ли подобное утверждение что-либо, или наоборот, затрудняет понимание? Если мы усвоим себе, что столкновение двух бильярдных шаров и картина Рафаэля – это отражение одного материального объекта другим, то такое открытие вряд ли покажется оригинальным не только философу, но и простой кухарке, еще не овладевшей премудростью управления государством.Это просто изречение банальности, факта, известного из самой грубой практики пятилетнему ребенку.

К тому же, согласно этому взгляду, существует вообще только материальное, а его противоположность – идеальное… также материально, как и все остальное. Идеальный образ картины Рафаэля также материален, как холст и краски, при помощи которых мастер создал свое полотно. Продукт «отражения» Рафаэля, согласно логике Кутнего, отличается «от грубого отражения в термометре» лишь «точностью воспроизведения окружающего мира»[4]. Проблема идеального, таким образом, решена раз и навсегда тем, что идеальное, как противоположность материального, его «свое другое» вовсе не существует.

Заслуга же философии вовсе не в подобном «снятии» проблем реальной жизни. Философия сначала поставила вопрос о том, что отражение мира в человеческом мышлении качественно иное, чем отражение солнечного света от луны, а затем сумела решить более сложный вопрос – как именно и по каким законам происходит такое «отражение». Как выходит, что моментом материального движения становится противоположность материального – идеальное.

Идеальное уже есть в природе, раз в ней есть отражение, говорит Кутний, «снимая» таким образом проблему. Однако, материализм, который видит идеальное непосредственно в природе всегда, на протяжении всей истории развития мысли, оказывался побежденным идеализмом. Уже такой идеалист, как Платон знал, что жизнедеятельность человека управляется непосредственно не законами природы, а законами «государства», понимаемого как совокупность всех норм и институтов культуры. «Изприроды прямо не выведешь даже регирунгсрата» (тайного советника), - ответил материалисту Кутнему материалист Фейербах почти два столетья назад.

И Платон, и Фейербах будут правы против Кутнего, поскольку идеальные формы возникают только с появлением человеческого общества, специфической формы движения материи и специфического способа отражения «одного материального предмета другим». В выяснении этой специфики, а вовсе не в констатацииочевидного факта, что любое движение своим моментом имеет отражение как взаимодействие с другими материальными предметами, и есть заслуга Маркса и Энгельса перед теорией познания.

«...Идеальное есть не что иное, как материальное, пересаженное в человеческую голову и преобразованное в ней»[5], - пишет Маркс. Уже в этом, самом простом, самом общем определении содержится указание на то, что для появления идеального, помимо материального мира вообще, нужна еще человеческая голова, то есть по-особому организованная материя. Как мы знаем эта особая материя формируется исторически, как результат становления социальной формы движения материи, а вовсе не находится в готовом виде в «природе».

Только человеческая предметно-практическая деятельность требует появления идеальной формы, как формы «деятельности с предметом без предмета». Идеальные формы появляются как результат и функция именно человеческого труда.

Отличие человеческого способа отражения в идеальных формах от тех форм отражения, которые доступны животным, заключаются в том, что животное приспосабливается к окружающей среде, человек же собственным трудом создает себе такую «среду» которой не существует в природе, «среду» предметов культуры, созданных человеком для человека[6]. Этот факт, полностью игнорирует концепция идеального, которую отстаивает Кутний. Согласно Кутнему, «каждый объект отражает окружающее способом, который обусловлен и ограничен его собственным строением»[7]. Это очевидно не так. Деятельность человека, как и его способность отражения не обусловлена его собственным строением. Наоборот, строение человека обусловлено формами его деятельности, – известно, что человеческая рука – это результат трудовой деятельности сотен и сотен поколений, а прямохождение также не врожденно человеку, наоборот оно противоречит биологическому строению ребенка при егопоявлении на свет, и человек «платит» за искусственное освобождение собственных рук для труда многочисленными болезнями позвоночника. Человек является универсальным существом именно потому, что он может действовать по форме, по логике любого предмета, а не только по внутренней логике собственного телесного строения. Человек, его тело и его мозг, точно в той же степени продукт его собственной деятельности, как и предметный мир культуры, созданный его трудом. Из такой деятельности – по форме всех предметов, включенных в практическую преобразовательную деятельность человека, – и рождаются идеальные формы.

Кутний атакует это понимание идеального с позиций «старого», домарксовского материализма. Первый тезис о Фейербахе Карла Маркса уже является прекрасной критикой такого, «старого» понимания идеального:

«Главный недостаток всего предшествующего материализма — включая и фейербаховский — заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берётся только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно. Отсюда и произошло, что деятельная сторона, в противоположность материализму, развивалась идеализмом, но только абстрактно, так как идеализм, конечно, не знает действительной, чувственной деятельности как таковой»[8].

Однако, вернемся к идеальному как «отражению одного материального объекта другим». В чем специфика этого отражения в идеальной форме, и в чем ее отличие от того «отражения», которое мы имеем в случае столкновения двух бильярдных шаров или двух элементарных частиц? Это отличие четко сформулировал выдающийся философ-марксист Эвальд Ильенков, которого Кутний косвенно обвиняет в неправильном понимании идеального, за то, что Ильенков (вслед за Марксом) отказывается видеть идеальные формы в природе:

«Под «идеальностью» или «идеальным», – пишет Ильенков, – материализм и обязан иметь в виду то очень своеобразное и то строго фиксируемое соотношение между, по крайней мере, двумя материальными объектами (вещами, процессами, событиями, состояниями), внутри которого один материальный объект, оставаясь самим собой, выступает в роли представителя другого объекта, а еще точнее – всеобщей природы этого другого объекта, всеобщей формы и закономерности этого другого объекта, остающейся инвариантной во всех его изменениях, во всех его эмпирически-очевидных вариациях»[9].

Как мы видим, здесь речь идет вовсе не о том взаимодействии предметов, когда один из них оставляет отпечаток или след на другом, притягивает или отталкивает его, а наоборот, «оставаясь собой» становится представителем всеобщей закономерности другого предмета.

Идеальное в этом случае не тождественно индивидуальной психике человека, оно формируется коллективной деятельностью людей, как необходимые, закономерные формы такой деятельности, как общезначимые результаты коллективной духовной деятельности людей.( Понятно, что идеальное не присуще отдельному человеку от рождения, а «присваивается» им. Отсюда и идеалистическая иллюзия о том, что идеальные формы предпосланы человеку богом, «абсолютным духом» и т.п.).

Идеальное есть именно отражение всеобщего в движении материи. Но для того, чтобы его отразить, нужно чтобы всеобщее появилось в объективном существовании, чтобы материя стала всеобщей – что становится возможным лишь в общественной форме движения материи (всеобщее и общественное – однокоренные слова во многих языках, и это не случайно). Материальность социальной форме движения уже не сводится к вещественности, но является системой общественных отношений.

Если ли здесь опасность «коллективного солипсизма», которой пугает нас Кутний?

Пугало «коллективного солипсизма» придумал не Кутний, а Михаил Александрович Лифшиц, протестовавший против использования категории «деятельность» - центральной для Ильенкова. По словам Мих.Лифшица, понятие деятельности играет «такую же роль, как шишковидная железа у Декарта, то есть нечто среднее между духом и материей»[10].

Очевидное расхождение этого утверждения Мих.Лифшица с 1-ым тезисом о Фейербахе Маркса («Главный недостаток всего предшествующего материализма …заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берётся только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно») бросается в глаза. Устранив категорию «деятельность» из материалистической диалектики, мы возвращаемся к «старому», созерцательному материализму, потому что активное отношение человека к природе (в том числе и к собственной природе) заменяется созерцанием, природа берется лишь в форме объекта сознания и т.д. Эту же ошибку повторяет Кутний, даже не задумываясь, в чем специфика человеческого способа отражения и какова в этом процессе роль предметно-практической деятельности человека.

Почему же Мих.Лифшиц, вне всякого сомнения гениальный философ, без вклада которого в марксистскую мысль не было бы и того развития, которое получила материалистическая диалектика у Эвальда Ильенкова, столь грубо и непростительно ошибся?

Ошибки гениев – не то же самое, что ошибки учеников младших классов. Они могут научить многому – часто не меньшему, чем сами достижения великих. Что толкнуло Мих.Лифшица к отрицанию деятельной стороны отношения человека к природе, к поиску прямого отношения сознания и материи, к фактическому отрицанию значения социальной формы движения материи?

Говорят, что «недостатки – это продолжения достоинств». В некотором отношении это справедливо по отношению к Михаилу Александровичу. Его неоспоримая заслуга перед марксистской теорией является борьба с вульгаризацией, примитивизацией материалистического понимания истории, известного под именем «вульгарной социологии».

Для представителей этого искажения марксизма, пишет Мих.Лифшиц, «формула бытие определяет сознание становится …удобным средством для подавления сознательности сознания, для превращения его в стихийный продукт общественной среды и классовых интересов. С точки зрения вульгарной социологии все исторические формы сознания одинаково слепы, условны и замкнуты в своем общественном горизонте»[11]. Подлинный марксизм, напротив, утверждает, что познание объективной истины человечеством возможно, а классовая ограниченность и социальные условия эпохи не являются непреодолимой преградой для человеческого сознания. Последние сами могут быть предметом универсального человеческого «сознательного сознания», предметом которого становится мир в целом, а не только узкие практические интересы определенного класса или социальной группы в ее борьбе за социальные блага. Вульгарная социология, напротив, «на место истины ставит коллективный опыт или классовое сознание, все остальное – только наивный реализм»[12]. Естественно, что при таком подходе все исторические продукты сознания – включая шедевры искусства, достижения науки или философии – становятся лишь «полезными мифами», которые используется классом в борьбе за власть и собственность, продуктами некоего «коллективного солипсизма», критерием «истинности» которого является утилитарная полезность в узко понятной «классовой борьбе».

Исходя из вышесказанного, становится понятна некоторая настороженность и враждебность, Мих.Лифшица к любому выведению идеальных форм, или абсолютного содержания человеческого мышления из социальной формы движения, деятельности и активности. Любые такие попытки для Мих.Лифшица были чреваты грехом «вульгарной социологии», отрицанием всеобщности сознания.

«Великая роль человеческого сознания, – подчеркивает Мих.Лифшиц, – состоит в том, что оно прорвало плотину собственной ог­раниченности и в идеале достигло равенства с бес­конечным материальным миром вне нас», он пишет о «бесконечной полноте сознания, отражающего в целом бесконечность действительного мира»[13].

И здесь Михаил Александрович полностью прав. Однако, отрицая категорию «деятельности» и весь подход Эвальда Ильенкова (который является лишь развитием мысли Маркса, Энгельса и Ленина), Мих.Лифшиц не может показать каким именно образом сознание прорвало плотину ограниченности и достигло бесконечной полноты? Без центральной для марксизма категории «деятельность» в этом вопросе возможен только шаг назад в сторону созерцательного материализма.

Марксистская концепция идеального, в наиболее полном виде сформулированная Эвальдом Ильенковым, не отрицает того, что предметом человеческого сознания становится мир в целом, а не только социальная практика, что само сознание становится универсальным, а не остается лишь функцией отдельного индивида или группы в хищнической борьбе за социальные блага.Однако, формируется эта универсальность как результат развития форм человеческой деятельности.

Природа, причем как внешняя, так и собственная, попадает в поле сознания человека лишь в той мере, в которой она вовлекается в его предметно-практическую деятельность[14]. Даже «звездное небо над головой», вопреки Иммануилу Канту, становится для человека предметом интереса вовсе не само по себе, а лишь когда человек начинает использовать это звездное небо для ориентировки на суше и на море, в качестве календаря. Животное не «замечает» звездного неба, не любуется им и т.д.

В этом преобразовании природы люди действуют коллективно. Преобразуя природу, они делают это определенным способом – этот способ как отношение человеческого коллектива к природе называется производительной силой[15] (этот способ «опредмечивается» в орудиях труда), он же, как отношение внутри человеческого коллектива выступает как производственные отношения. В истории между производительной силой, которая является революционной стороной противоречия, и производственными отношениями, являющимися консервативной стороной, возникают противоречия, которыеприводят в классовом обществе к социальной революции – замене одного типа производственных отношений между людьми – другим, что в свою очередь приводит к перестройке всего общества.

«Практически универсальность человека проявляется именно в той универсальности, которая всю природу превращает в его неорганическое тело…»[16], - формулирует Маркс вывод исторического диалектического материализма. По мере этого превращения человеческое сознание также становится универсальным и приобретает то достоинство, которое особенно подчеркивает Мих.Лифшиц против вульгарного материализма: человеческое сознание может достичь «равенства с бес­конечным материальным миром вне нас», отразить «в целом бесконечность действительного мира». Но может оно это только по мере превращения всей природы в неорганическое тело человека, то есть по мере развития человеческой деятельности.

Каждый шаг человека по преобразованию природы – это превращение природного предмета в общественный предмет, в продукт труда. Судьба продукта определяется уже не физическими, химическими, биологическими его свойствами, а тем, как он включен в общественную жизнь человека, какие отношения между людьми по поводу этого предмета возникают и какие деятельные способности (способы действий) человека в нем «опредмечены». Процесс природы, воспроизведенный и измененный в деятельности людей, отнимает у природы одну из ее «тайн», человек открывает в природной стихии закон. Но каждая такая «победа» над природой, оборачивается тем, что природная стихия противостоявшая человеку становится общественной стихией, природные силы превращаются в общественные производительные силы,но существуют они в форме отчужденных общественных отношений. Чем меньше становится власть непознанной природной стихии, тем больше власть стихии общественной.

Присвоение природы становится отчуждением человеческой сущности, вернее выработкой человеческой сущности в отчужденной форме, потому что никакой предпосланной сущности у человека нет.

В природе материя существует как взаимопревращение своих форм движения: механической, физической, химической, биологической. Человек последовательно воспроизводит в своей деятельности все эти формы движения в том же порядке: от наиболее простых к наиболее сложным, что можно проследить по развитию естествознания. Механическое движение является первой производительной силой. Палка-копалка и каменный топор, несмотря на то, что в природе они двигались как дерево или камень – то есть по химическим и биологических законами – в человеческой деятельности служат именно как средства механического воздействия на предмет труда. Превращение механического движения в теплоту – то, есть добывание огня трением – первый шаг освоения физической формы движения. Химия и биология, как отражение воспроизводства соответствующих форм движения материи возникают только в Новое время. Наконец, как энергия расщепления и слияния атомного ядра, воспроизводство любых возможных в природе химических элементов и их комбинаций, синтез живого белка – биотехнология, эти формы движения практически полностью воспроизведены в деятельности человека, из природных процессов они стали производительными силами человека.

Но промышленность не просто воспроизводит эти формы движения, она превращает все формы движения одну в другую, то есть воспроизводит не просто какую-то часть природы, а всю природу. Теперь человек преобразует природу всеобщим образом.

Полем деятельности человека в этой ситуации становятся его собственные общественные отношения – теперь познана и преобразована должны быть сама общественная «стихия», социальная форма движения материи, человечество должно сбросить с себя оковы отчужденных производственных отношений. Деятельность человека, таким образом, непосредственно становится революционной практикой. Способ производства, какопределенный тип разделения труда – вот объект преобразовательной деятельности человека, научившегося преобразовывать природу всеобщим образом.

Труд распадается не только на земледелие и скотоводство, сельское хозяйство и ремесло, умственный и физический труд. Капиталистический способ производства дробит труд на части во все большем и большем масштабе, оставляя на долю отдельного индивида все более примитивные и однообразные функции.

Естественно, что это уродует человека, всю жизнь он развивает лишь одну из человеческих способностей, не развивая все остальные. Промышленный или строительный рабочий, способный после трудовой смены потреблять только водку и телесериал, программист с отсутствующим взглядом и бегающими пальцами, офисный работник с перманентным неврозом, – все это продукты разделения труда. Ради гипертрофированной культивации одной из деятельных способностей, угнетая остальные, они вынуждены уничтожать себя как людей, то есть как универсальных существ.

При развитом разделении труда разные способы человеческой деятельности достаются разным людям, причем не на время, а навсегда.

Живые придатки машины (механической, государственной, корпоративной), они присваивают себе лишь очень небольшой кусочек всечеловеческой культуры. Разделение труда, таким образом, тождественно определенному разделению деятельных способностей «человека вообще». Из этих способностей отдельному человеку, как правило, достается лишь мизерная доля, необходимая для того, чтобы он занял свою нишу в существующем разделении труда.

Чем больше становится пространство человеческой культуры, чем больше производительная сила, чем больше способности человечества, тем меньше из этого действительного не-денежного богатства достается отдельному человеку. Распределение это происходит не добровольно, а стихийно, отдельные функции общественного организма закрепляются за людьми на всю жизнь, замыкая их во все более и более узкую клетку частной специальности.

Поэтому борьба за уничтожение разделения труда означает борьбу за культуру для каждого, за всесторонне развитую личность. Коммунист, воспитанный на вульгарно-марксистском понимании коммунистической революции, только как экономического акта «экспроприации экспроприаторов», неловко ерзает, когда речь заходит о всесторонне развитой личности, предпочитая карикатурное «мы», марксистскому пониманию коммунизма, как становления свободной индивидуальности в рамках свободной ассоциации. Маркс и Энгельс пишут по этому поводу совсем недвусмысленно, и нужно иметь восприятие изрядно испорченное карикатурным марксизмом, чтобы понять, например, следующее место в вульгарно-марксистском духе:

«Дело дошло теперь до того, что индивиды должны присвоить себе существующую совокупность производительных сил не только для того, чтобы добиться самодеятельности, но уже вообще для того, чтобы обеспечить свое существование.

Это присвоение обусловлено прежде всего тем объектом, который должен быть присвоен, производительными силами, которые развились в определенную совокупность и существуют только в рамках универсального общения. Уже в силу этого присвоение должно носить универсальный характер, соответствующий  производительным силам и общению. Само присвоение этих производительных сил представляет собой не что иное, как развитие индивидуальных способностей, соответствующих материальным орудиям производства»[17].

Поскольку производительные силы – это определенные способы преобразования природы опредмеченные в орудиях труда, во всех продуктах человеческой культуры, то присвоение этих производительных сил возможно только как присвоение соответствующих способностей.

Присвоение это, или, как пишет Маркс возвращение человека к самому себе как общественному человеку, возможно только как развитие индивидов[18], а вовсе не как новый способ производства, то есть новое распределение, «передел» деятельных способностей между группами индивидов. В некотором смысле можно сказать, что это – новый «способ производства» человека, если в данном случае вообще допустимо использование выражения «способ производства».

Собственные деятельные способности индивидов, такие как теоретическое мышление, продуктивное воображение и т.д., которые развивались как отчужденные от них сферы: наука, искусство и т.д., теперь становятся способностями каждого. Особые касты, которые культивировали в себе эти способности в ущерб всем другим, монополизировали эти способности и даже противостояли как обладатели этих способностей всем остальным индивидам, теперь упраздняются, на их месте появляются цельные индивиды, каждый из которых есть «совокупность всех общественных отношений». Но главное, упраздняется особая категория людей, которые вынуждены заниматься почти исключительно физическим трудом, культивируя в себе самые примитивные способности, и обреченные на изнуряющий и монотонный труд.

Только в таких общественных условиях, которые называются коммунистическим обществом, человеческое сознание приобретает универсальность, или «равенство с бес­конечным материальным миром вне нас», как выражается Мих.Лифшиц, не в виде исключения, а как правило, такое сознание становится достоянием каждого. Выкидывание категории «деятельность» из марксистского материалистического понимания истории ведет, таким образом, не только к серьезной теоретической ошибке, к отступлению в область материализма созерцательного, но и к непониманию самого характерасоциалистического уничтожения отчужденных отношений и перехода к коммунистическому обществу. Простое преобразование собственности без присвоения всеми индивидами деятельных способностей, развитых в условиях разделения труда как классовая или профессиональная привилегия, приведет лишь к новой капиталистической реставрации.

Следует также отметить, что отказ от категории «деятельность» делает саму марксистскую теорию отражения уязвимой для критики. Такие разные мыслители как Роже Гароди, Терри Иглтон, Славой Жижек и проч. атакуют теорию отражения как примитивную, опираясь именно на такое представление, которое игнорирует деятельность общественного человека, как необходимую основу высшей формы отражения.

1. Диалектика познания, или существует ли объективное противоречие?

«Противоречие есть критерий истины, отсутствие противоречия – критерий заблуждения»[19], - этим своим парадоксальным на первый взгляд утверждением Гегель положил конец старой логике с ее стремлением изгнать противоречие из мышления. Этот фундаментальный вывод Гегеля был целиком принят марксизмом.

Однако, марксизм понимает, что противоречие в мышлении (если это не банальная ошибка, а действительное диалектическое противоречие) – лишь отражение противоречия действительной жизни.

Один и тот же труд, в одном и том же отношении одновременно является абстрактным и конкретным трудом; движущийся предмет одновременно находится и не находится в конкретной точке пространства; фотон одновременно является частицей и волной – эти противоречия человек лишь выражает в логике понятий.

Исторически сознательная диалектика была выведена из истории развития самого мышления, потому она и была сформулирована Гегелем в идеалистической форме, как диалектика идеи. Потому и формулировка «диалектической триады» у Гегеля выглядит как «тезис-антитезис-синтез», то есть в форме мыслительной конструкции. Материалист Энгельс формулирует всеобщий закон развития через противоречие иным образом – как единство и борьбу противоположностей, переход количества в качество и отрицание отрицания.

Кутний в своей статье, используя гегелевскую терминологию, пишет: «тезис порождает антитезис, но порождает его путем отражения тезиса в материи через практику производства и эксперимента и обратного отражения в сознании результатов деятельности»[20]. Если идеальное Кутний находит в природе, то диалектическое противоречие, согласно вышеприведенному утверждению, не существует вне человеческой практики. Остается только недоумевать, как развивалась природа до человека, если источник развития – противоречие – появляется только в практике производства и эксперимента.

Кутний мог бы возразить, что здесь речь идет о диалектике мышления, а не об «объективной диалектике». Однако, диалектика, как форма мышления – это лишь выражение движения материального мира в движении понятий. Действительно, этот мир доступен человеческому познанию, только когда включен так или иначе в человеческую предметно-практическую деятельность, а не как предмет созерцания.Т аким образом, обе стороны противоречия – и «тезис», и «антитезис» - отражаются в человеческом мышлении не непосредственно, а только посредством деятельности, однако это не означает, что тезис порождает антитезис «через практику производства». Развитие «основания» порождает как «тезис», так и «антитезис», а их борьба приводит к снятию «основания» или к «синтезу». Говорить о том, что «антитезис» порождается только практикой, означает лишать природу до человека развития, удалять диалектику из природы.

Подобное понимание противоречия закономерно приводит Кутнего к выводу о необходимости периодического изгнания противоречий из мышления и построению «формально непротиворечивых» мыслительных конструкций:

«Что же касается собственного развития диалектического материализма, то и здесь построение формально непротиворечивых теорий необходимо. Диалектическое развитие знания заключается критике теорий на основании практики. Примирение же с противоречиями на том основании, что это якобы "диалектично", на самом деле устраняет диалектику, поскольку из диалектического цикла развития мысли тогда выпадает снятие противоречий. Такое признание противоречий даже хуже их эклектического "примирения", поскольку приводит мысль напрямую в царство абсурда»[21].

Если бы Кутний попытался «не примириться» с существованием таких противоречий как форма и содержание, прогресс и регресс, сущность и явление, количество и качество, то такая «непримиримость» привела бы его прямиком в царство абсурда, встречи с которым он всеми силами хочет избежать. Кутний просто-напросто путает необходимость доведения противоречий до их разрешения, до снятия старого основания, с требованием формальной непротиворечивости, являющимся лишь крайне абстрактным выражением этого момента диалектического развития мысли. Суть диалектического мышления состоит в переходе от абстрактно зафиксированной формальным мышлением противоположности к абстрактно зафиксированному тождеству противоположностей, - без этого перехода как «противоречивость», так и «непротиворечивость» останутся лишь пустыми абстракциями. «Гегель установил, - пишет Эвальд Ильенков, - что пресловутый «запрет противоречия» для мышления (для мышления!) – не закон, а всего-навсего абстрактно сформулированное требование, никогда и нигде в реальном мышлении (в развитии науки и техники) не осуществляющееся и не осуществимое именно по той причине, что в виде этого требования сформулирован не закон, а лишь один из противоположных аспектов реального закона мышления, не имеющий никакого смысла без другого – прямо противоположного – аспекта и выражающего его «логического» требования – требования постигать и выражать «не только тождество», «но также и различия», «точно также и противоположности» между вещами»[22].

Дело, таким образом, не в «примирении» или «не примирении» с противоречиями, а в отражении реальных противоречий, их выражении в движении понятий моментами которого являются единство и борьба противоположностей. Следует, однако, помнить, что «единство (совпадение, тождество, равнодействие) противоположностей условно, временно, преходяще, релятивно. Борьба взаимоисключающих противоположностей абсолютна, как абсолютно развитие, движение»[23]. Поэтому стремление к созданию «непротиворечивых теорий» есть абсолютизация как раз преходящей стороны всеобщего движения.

В полном соответствии со своим требованием «непротиворечивости», Кутний демонстрирует чисто формальное, метафизическое понимание диалектического метода: «В диалектическом процессе участвует бесконечная материя, со всеми ее, в том числе еще не познанными, связями. А это означает, что для превращения диалектики в сознательно применяемый метод, который давал бы всегда верные выводы необходимо полное знание всех закономерностей природы, т. е. обладание абсолютной истиной»[24]. Если бы для превращения диалектики в сознательно применяемый метод требовалось полное знание всех закономерностей природы, то мы не могли бысейчас сознательно применять диалектику, и никогда бы не смогли в будущем – в силу как раз бесконечности материи. В действительности, диалектика как всеобщая теория развития появляется и становится сознательно применяемым методом, когда сама человеческая практика становится универсальной – для этого вовсе не требуется знаниеабсолютно всех закономерностей.

Кутний продолжает: «Это означает, что любая система диалектического материализма может содержать не более чем относительную истину - проблематичное и опровержимое знание»[25]. Создание всеобъемлющих философских систем в истории философии заканчивается Гегелем – после великого немца погоня за «абсолютной истиной», открытие которой означало бы и конец истории, заканчивается. Само построение философских систем связано с недостаточностью конкретных знаний, действительных связей, которые приходилось заменять вымышленными. Вместо поиска завершенной системы природы и общества, человечество перешло к познанию закономерностей материального мира в рамках так называемых положительных наук, в то время как для философии остался только ее собственный предмет – диалектика, логика, теория познания[26]. Изучение всеобщего закона, - чем и занимается диалектика, - вовсе не требует познания всех частных случаев его проявления.

Однако, каждый этап человеческого познания создает не только относительную, но и абсолютную истину. И последующее познание лишь уточняет меру ее абсолютности. Например, законы ньютоновской механики, считавшиеся законами движения материи вообще, вовсе не потеряли своего значения с открытием законов термодинамики и ядерной физики. В определенных пределах массы и скорости они по-прежнему имеют абсолютное значение. Любая истина имеет абсолютное содержание – только поэтому она и является истиной. Относительность истины – это лишь мера ее абсолютности.

Попытка же отнести абсолютность в бесконечность, с которой мы сталкиваемся в тексте Кутенго, является лишь формой отказа от абсолютности. На деле это приводит к абсолютизации относительного, - к тому самому релятивизму, которым пугает нас Кутний в «политической» части своих тезисов. «Относительность тоже относительна», - совершенно справедливо писал по этому поводу Ленин.

В соответствии со своим представлением о необходимости построения философских систем, Кутний вынужден отказать диалектическому материализму в статусе всеобщего метода:«с истемы диалектического материализма неизбежно еще будут строиться и падать, не выдерживая испытания практикой, и никакая из них не может быть признана окончательной»[27], - пишет он. Однако поскольку диалектический материализм и есть метод, а не система, случаи подобного падения историей философии пока не зафиксированы, да и в дальнейшем их не ожидается.

Согласно Кутнему, падение систем диалектического материализма неизбежно под напором эмпирических данных конкретных наук: «Поэтому и эмпирические истины конкретных наук имеют большее значение, чем философские системы: в них выражено непосредственное знание материи, и если система им противоречит, то это значит, что необходимо построение новой системы»[28]. Падение философских систем в результате развития конкретных наук было неизбежно ранее, когда незнание действительных связей процессов заменялось выдуманными связями в рамках систем. Познание природы существовало в форме натурфилософии, а общества – в форме философии истории. Естественно, что открытие действительной связи приводит к обрушению соответствующей части философской системы или всей системы в целом. Что касается всеобщего метода диалектики, то открытия конкретных наук ему вовсе не угрожают. Наоборот, как ни «удивительно», все они оказываются блестящим подтверждением всеобщей теории развития. Сама же диалектика вовсе не нуждается в «сумме примеров» для своего «подтверждения».

К тому же, стоит отметить, что «непосредственного знания материи» вообще не бывает. «Знание материи», даже частных форм ее движения, всегда дано нам не непосредственно, а через практику, деятельность, производство.

Однако, даже если принять рассуждение о «системах» за неудачный способ выражения, то преклонение перед эмпирическими данными само по себе чуждо духу диалектики. «Ограниченный эмпиризм, - пишет Георг Лукач, - конечно, оспаривает, что факты вообще впервые становятся фактами лишь после… методологической переработки, которая производится по-разному в зависимости от цели познания. Он верит, что сможет найти в каждой данности, в каждом статистическом показателе, в каждом factum brutum [грубом факте] экономической жизни важный для него факт. При этом он не учитывает, что самое простое перечисление, простейшее нанизывание «фактов» без всяких комментариев уже являются «интерпретацией»: даже в этом случае факты постигаются исходя из некоторой теории, некоторого метода, они изымаются из той жизненной взаимосвязи, в которой первоначально находились и вводятся в теоретическую взаимосвязь»[29]. Чтобы взаимосвязь фактов в теории была верным отражением взаимосвязи фактов в реальном мире, уже нужен метод – и этот метод извлекается не конкретными науками, открывающими «эмпирические истины», а долгим развитием человеческого познания, обобщенным в истории философии.

1. Теория и организация

В конце своих философско-политических тезисов Кутний не с того ни с сего переходит к проблемам построения марксистской организации в Украине и даже специально к проблемам развития Организации марксистов. После разговора об отражении, идеальном, противоречии, Кутний тут же перескакивает к вопросам левого движения, основными проблемами которого он считает догматизм и прагматизм, которые, по его мнению, порождены наследием так называемого «сталинизма».

Критикуя «сталинизм», Кутний, однако, сам повторяет те приемы теоретизирования которые справедливо подвергались критике у Сталина. «Методологическая тенденция Сталина, - пишет Георг Лукач, - состоит в повсеместном исключении совокупности опосредствований и установлении непосредственной связи между единичными фактами и наиболее общими теоретическими представлениями»[30].

Возможно, связь между пониманием идеального у Кутнего и его выводами относительно организации имеют какие-то опосредствующие звенья, однако в своем тексте Кутний о них нам не поведал, и потому с полным правом может считаться наследником «методологической тенденции» Сталина, которого, по-видимому, не очень любит.

Предметом внимания Кутнего становится так называемый «сталинизм», который он считает причиной если не всех, то большинства бед левого движения. Оставим в стороне теоретическую состоятельность самого термина «сталинизм», под которым определенное направление левой мысли понимает все что угодно– теорию и практику Сталина и партий Коминтерна (какой бы различной в разных странах и разные периоды она ни была); хрущевско-брежневский вариант коммунизма (во многом построенный на отрицании как теории, так и практики Сталина); еврокоммунизм; теории последователей Энвера Ходжи; маоизм; теоретические взгляды Че Гевары; практику Фиделя Кастро на Кубе, Хо Ши Мина во Вьетнаме и т.д. В этом случае понятие «сталинизм» обнимает практически все многообразие форм и тактик коммунистического движения ХХ века за исключением некоторых небольших групп и организаций. Посему, будем строго следовать тексту Кутнего и его пониманию «сталинизма».

«Формула классического сталинизма, - согласно Кутнему, - это сочетание железобетонного догматизма в теории с прагматизмом на практике»[31]. Плохое сочетание, что и говорить. Однако, появились подобные грехи в рабочем движении еще задолго до Сталина, например, под эту формулу целиком и полностью подпадает каутскианство. В тоже время, вряд ли можно упрекнуть послесталинское руководство СССР в догматизме – отказавшись от понятия«диктатура пролетариата» и заменив революционную борьбу «мирным путем к социализму» , Хрущев обвинял в догматизме как раз тех своих оппонентов в мировом коммунистическом движении, которые считали такие теоретические «новшества» ревизионизмом.

Однако, перейдем от истории к современности. Как современное проявление греха «сталинизма», Кутний отмечает «синтез религии и сталинизма». В данном случае, видимо, имеется ввиду Коммунистическая партия Украины. Однако, если и можно в чем-то упрекнуть последователей Симоненко, то не в догматизме – по количеству отринутых марксистских «догм» Петр Николаевич давно переплюнул Бернштейна, Туган-Барановского, Гароди и Джиласа вместе взятых. Догматизм в КПУ сохраняется разве что в форме обрядности, унаследованной от КПСС, но с теорией это имеет очень мало общего.

Однако, единство «догматизма и прагматизма» в современном «сталинизме», по словам Кутнего, распадается – те, кто держится догмы, образуют секту; те, у кого прагматические соображения берут верх – идут на сближение с другими левыми направлениями. «Нельзя отрицать, - учит нас тов. Кутинй, - что этот релятивизм сыграл важную роль при создании Организации марксистов и в деятельности ОМ существует тенденция, потенциально ведущая к  закреплению постсталинистского релятивизма в качестве организационного принципа»[32]. В общем, путь от самых общих вопросов до поиска «уклонов» в организации пройден Кутним в один прыжок – уж не пережитки ли «сталинизма» мы наблюдаем в таком способе теоретизирования? 

Марксизм требует конкретного анализа. Если бы Кутний показал в чем, в каких формах конкретно сегодня проявляется догматизм или прагматизм в левом движении, почему нерушимое раньше единство догматизма и прагматизмавдруг начало распадаться? Иначе выходит не анализ, а навешивание ярлыков.

Считает ли Кутний объединение революционных марксистов, принадлежащих к разным направлениям и традициям в рамках Организации марксистов продуктом релятивизма? Если да, то почему он принял активное участие в ее создании и деятельности? Если нет, то Кутнему следовало бы выражаться яснее. Рассуждения о «релятивизме» в данном случае – лишь попытка игнорировать рассмотрение четких рамок Декларации ОМ, которая является жестким ограничительным документом в сравнении с программами других левых организаций.

При создании ОМ мы решили, что конкретный анализ противоречий украинского капитализма, отношение к различным группировкам буржуазии и партиям важнее того, чей портрет – Сталина, Троцкого или кого-то еще висит у конкретного активиста дома[33]. Это признает и Кутний: «Теоретическая борьба должна вестись вокруг вопросов общей сегодняшней практики»[34]. Не ясно только, почему при этом он как раз вопросов сегодняшней практики и не касается, говорит о тех явлениях, которые ему кажутся негативными, крайне абстрактно, не говоря уже о том, что боится «назвать черта по имени». Нехорошо.

«Посталинистская традиция», на которую намекает Кутний, на самом деле, очень условное понятие. Кутний, видимо, просто не знает историю «марксистского крыла» Всеукраинского Союза Рабочих. Эта традиция ни в коем случае не является продуктом идеологического и политического развития КПУ. Наоборот, марксистская традиция в ВСР шла от интеллектуальной, идеологической оппозиции официозной идеологии КПСС, а тем более – КПУ. В 1990-е годы, в специфический момент торжества реакции, эта марксистская традиция на время пересеклась с официозной – в основном потому, что представители марксистского крыла во главе сВасилием Терещуком распространили свое влияние в Мариупольской партийной организации, и в целом в среде формирующегося ВСР, который представлял собой наиболее «буйных» партийцев, протестовавших против наметившегося парламентского курса КПУ. Была сделана попытка привнести марксизм в эту среду и сделать его идеологией ВСР, как наиболее активной и боевитой часть партии, с претензией на роль организатора рабочего движения. Можно и нужно говорить об ошибках этого направления в левом движении Украины, однако, было бы несправедливым отрицать его вклад в становление подлинно марксистского течения, которое, будем надеяться, формируется сегодня в рамках Организации Марксистов. Сама инициатива создания ОМ принадлежит именно представителям этого направления.

Следует вообще помнить, что организационные формы не выдумываются, а рождаются в соответствии с объемом и содержанием задач, а также экономическими и политическими условиями с которыми сталкивается практика. Было бы замечательно, если бы Кутний сделал эти задачи и условия предметом теоретического рассмотрения, а не оперировал ярлыками догматизма и прагматизма (оппортунизма).